ПУШКИН 2

1. За 33 года существования Царскосельского лицея его окончили 286 чел., в том числе 234 по гражданской части, 50 по военной, 2 по флотской. Полный список принятых в Лицей в Интернете найти не удалось, вероятно, такую справку можно получить только в архиве Лицея.
Если имелось ввиду список зачисленных на Первый курс, в августе 1811 г. из 38 претендентов были отобраны 30 юношей. 22 сентября император утвердил следующий список: Бакунин Александр, граф Броглио Сильверий, Вольховский Владимир, князь Горчаков Александр, барон Гревениц Павел, Гурьев Константин, Данзас Константин, барон Дельвиг Антон, Есаков Семен, Илличевский Алексей, Комовский Сергей, Корнилов Александр, Корсаков Николай, барон Корф Модест, Костенский Константин, Кюхельбекер Вильгельм, Ломоносов Сергей, Малиновский Иван, Мартынов Аркадий, Маслов Дмитрий, Матюшкин Федор, Мясоедов Павел, Пушкин Александр, Пущин Иван, Ржевский Николай, Саврасов Петр, Стевен Федор, Тырков Александр, Юдин Павел, Яковлев Михаил.
Среди лицейских друзей Пушкина особенно близкими и дорогими – на всю жизнь дорогими – стали Дельвиг, Пущин, Кухельбекер.

2. Послание - поэтическое или публицистическое произведение в форме письма к реальному или фиктивному лицу. Стихотворные послания как жанр существовали от античности (Гораций, ""Наука поэзии"") до сер. 19 в. (А. С. Пушкин); позднее - единичные стихотворения (В. В. Маяковский). Прозаическое послание дидактического содержания - характерный жанр средневековой литературы (послание отцов церкви).

3. Со стихотворными дружескими посланиями Пушкин обращался к Дельвигу, Пущину, Горчакову, Каверину.

ПОСЛАНИЕ ДЕЛЬВИГУ
Прими сей череп, Дельвиг, онПринадлежит тебе по праву.Тебе поведаю, барон,Его готическую славу.
Почтенный череп сей не разПарами Вакха нагревался;Литовский меч в недобрый часПо нем со звоном ударялся;Сквозь эту кость не проходилЛуч животворный Аполлона;Ну словом, череп сей хранилТяжеловесный мозг барона,Барона Дельвига. БаронКонечно был охотник славный,Наездник, чаши друг исправный,Гроза вассалов и их жен.Мой друг, таков был век суровый,И предок твой крепкоголовыйСмутился б рыцарской душой,Когда б тебя перед собойУвидел без одежды бранной,С главою, миртами венчанной,В очках и с лирой золотой.
Покойником в церковной книгеУж был давно записан он,И с предками своими в РигеВкушал непробудимый сон.Барон в обители печальнойДоволен, впрочем, был судьбой,Пастора лестью погребальной,Гербом гробницы феодальнойИ эпитафией плохой.Но в наши беспокойны годыПокойникам покоя нет.Косматый баловень природы,И математик, и поэт,Буян задумчивый и важный,Хирург, юрист, физиолог,Идеолог и филолог,Короче вам — студент присяжный,С витою трубкою в зубах,В плаще, с дубиной и в усахЯвился в Риге. Там спесивоВ трактирах стал он пенить пиво,В дыму табачных облаков;Бродить над берегами моря,Мечтать об Лотхен, или с горяСтихи писать да бить жидов.Студент под лестницей трактираВ каморке темной жил один;Там, в виде зеркал и картин,Короткий плащ, картуз, рапираВисели на стене рядком.Полуизмаранный альбом,Творенья Фихте и ПлатонаДа два восточных лексиконаПод паутиною в углуЛежали грудой на полу, —Предмет занятий разнородныхУченого да крыс голодных.Мы знаем: роскоши пустойПочтенный мыслитель не ищет;Смеясь над глупой суетой,В чулане он беспечно свищет.Умеренность, вещал мудрец,Сердец высоких отпечаток.Студент, однако ж, наконецЗаметил важный недостатокВ своем быту: ему предметНеобходимый был... скелет,Предмет, философам любезный,Предмет приятный и полезныйДля глаз и сердца, слова нет;Но где достанет он скелет?Вот он однажды в воскресеньеСошелся с кистером градскимИ, тотчас взяв в соображеньеЕго характер и служенье,Решился подружиться с ним.За кружкой пива мой мечтательОткрылся кистеру душойИ говорит: «Нельзя ль, приятель,Тебе досужною поройСвести меня в подвал могильный,Костями праздными обильный,И между тем один скелетПомочь мне вынести на свет?Клянусь тебе айдесским богом:Он будет дружбы мне залогомИ до моих последних днейКрасой обители моей».Смутился кистер изумленный.«Что за желанье? что за страсть?Идти в подвал уединенный,Встревожить мертвых сонм почтенныйИ одного из них украсть!И кто же?.. Он, гробов хранитель!Что скажут мертвые потом?»Но пиво, страха усыпительИ гневной совести смиритель,Сомненья разрешило в нем.Ну, так и быть! Дает он слово,Что к ночи будет все готово,И другу назначает час.Они расстались. День угас;Настала ночь. Плащом покрытый,Стоит герой наш знаменитыйУ галереи гробовой,И с ним преступный кистер мой,Держа в руке фонарь разбитый,Готов на подвиг роковой.И вот визжит замок заржавый,Визжит предательская дверь —И сходят витязи теперьВо мрак подвала величавый;Сияньем тощим фонаряГлухие своды озаря,Идут — и эхо гробовое,Смущенное в своем покое,Протяжно вторит звук шагов.Пред ними длинный ряд гробов;Везде щиты, гербы, короны;В тщеславном тлении кругомПочиют непробудным сномВысокородные бароны...
Я бы никак не осмелился оставить рифмы в эту поэтическую минуту, если бы твой прадед, коего гроб попался под руку студента, вздумал за себя вступиться, ухватя его за ворот, или погрозив ему костяным кулаком, или как-нибудь иначе оказав свое неудовольствие; к несчастию, похищенье совершилось благополучно. Студент по частям разобрал всего барона и набил карманы костями его. Возвратясь домой, он очень искусно связал их проволокою и таким образом составил себе скелет очень порядочный. Но вскоре молва о перенесении бароновых костей из погреба в трактирный чулан разнеслася по городу. Преступный кистер лишился места, а студент принужден был бежать из Риги, и как обстоятельства не позволяли ему брать с собою будущего, то, разобрав опять барона, раздарил он его своим друзьям. Большая часть высокородных костей досталась аптекарю. Мой приятель Вульф получил в подарок череп и держал в нем табак. Он рассказал мне его историю и, зная, сколько я тебя люблю, уступил мне череп одного из тех, которым обязан я твоим существованием.
Прими ж сей череп, Дельвиг, онПринадлежит тебе по праву.Обделай ты его, барон,В благопристойную оправу.Изделье гроба превратиВ увеселительную чашу,Вином кипящим освятиДа запивай уху да кашу.Певцу Корсара подражайИ скандинавов рай воинскийВ пирах домашних воскрешай,Или как Гамлет-БаратынскийНад ним задумчиво мечтай:О жизни мертвый проповедник,Вином ли полный, иль пустой,Для мудреца, как собеседник,Он стоит головы живой.

И. И. ПУЩИНУ
Мой первый друг, мой друг бесценный!И я судьбу благословил,Когда мой двор уединенный,Печальным снегом занесенный,Твой колокольчик огласил.
Молю святое провиденье:Да голос мой душе твоейДарует то же утешенье,Да озарит он заточеньеЛучом лицейских ясных дней!
КНЯЗЮ А. М. ГОРЧАКОВУ
Пускай, не знаясь с Аполлоном,Поэт, придворный философ,Вельможе знатному с поклономПодносит оду в двести строф;Но я, любезный Горчаков,Не просыпаюсь с петухами,И напыщенными стихами,Набором громозвучных слов,Я петь пустого не умеюВысоко, тонко и хитроИ в лиру превращать не смеюМое - гусиное перо!Нет, нет, любезный князь, не одуТебе намерен посвятить;Что прибыли соваться в воду,Сначала не спросившись броду,И вслед Державину парить?Пишу своим я складом нынеКой-как стихи на именины.Что должен я, скажи, в сей часЖелать от чиста сердца другу?Глубоку ль старость, милый князь,Детей, любезную супругу,Или богатства, громких дней,Крестов, алмазных звезд, честей?Не пожелать ли, чтобы славойТы увлечен был в путь кровавый,Чтоб в лаврах и венцах сиял,Чтоб в битвах гром из рук металИ чтоб победа за тобою,Как древле Невскому герою,Всегда, везде летела вслед?Не сладострастия поэтТакою песенкой поздравит,Он лучше муз навек оставит!Дай бог любви, чтоб ты свой векПитомцем нежным ЭпикураПровел меж Вакха и Амура!А там - когда стигийский брегМелькнет в туманном отдаленье,Дай бог, чтоб в страстном упоенье,Ты с томной сладостью в очахИз рук младого КупидонаВступая в мрачный чолн Харона,Уснул... Ершовой на грудях

К КАВЕРИНУ.
Забудь, любезный мой Каверин,
Минутной резвости нескромные стихи.
Люблю я первый, будь уверен,
Твои гусарские грехи.
Прослыть апостолом Зенонова ученья,
Быть может, хорошо — но ни тебе, ни мне.
Я знаю, что страстей волненья
И шалости, и заблужденья
Пристали наших дней блистательной весне.
10 Пускай умно, хотя неосторожно,
Дурачиться мы станем иногда —
Пока без лишнего стыда
Дурачиться нам будет можно.
Всему пора, всему свой миг,
Всё чередой идет определенной:
Смешон и ветреный старик,
Смешон и юноша степенный.
Насытясь жизнию у юных дней в гостях,
Простимся навсегда с Веселием шумливым,
20 С Венерой пылкою, и с Вакхом прихотливым,
Вздохнем об них, как о друзьях,
И Старость удивим поклоном молчаливым.
Теперь в беспечности живи,
Люби друзей, храни об них воспоминанье,
Молись и Кому и Любви,
Минуту юности лови 238
И черни презирай ревнивое роптанье.
Она не ведает, что можно дружно жить
С стихами, с картами, с Платоном и с бокалом,
30 Что резвых шалостей под легким покрывалом
И ум возвышенный и сердце можно скрыть.

ДЕНИСУ ДАВЫДОВУ
Певец-гусар, ты пел биваки,
Раздолье ухарских пиров
И грозную потеху драки,
И завитки своих усов.
С веселых струн во дни покоя
Походную сдувая пыль,
Ты славил, лиру перестроя,
Любовь и мирную бутыль.

Я слушаю тебя и сердцем молодею,
Мне сладок жар твоих речей,
Печальный, снова пламенею
Воспоминаньем прежних дней.

Я все люблю язык страстей,
Его пленительные звуки
Приятны мне, как глас друзей
Во дни печальные разлуки.

ШИШКОВУ
Шалун, увенчанный Эратой и Венерой,
Ты ль узника манишь в владения свои,
В поместье мирное меж Пиндом и Цитерой,
Где нежился Тибулл, Мелецкий и Парни?
Тебе, балованный питомец Аполлона,
С их лирой соглашать игривую свирель:
Веселье резвое и нимфы Геликона
Твою счастливую качали колыбель.
Друзей любить открытою душою,
В молчанье чувствовать, пленяться красотою —
Вот жребий мой; ему я следовать готов,
Но, милый, сжалься надо мною,
Не требуй от меня стихов!
Не вечно нежиться в приятном ослепленье:
Докучной истины я поздний вижу свет.
По доброте души я верил в упоенье
Мечте, шепнувшей: ты поэт, —
И, презря мудрые угрозы и советы,
С небрежной леностью нанизывал куплеты,
Игрушкою себя невинной веселил;
Угодник Бахуса, я, трезвый меж друзьями,
Бывало, пел вино водяными стихами;
Мечтательных Дорид и славил и бранил,
Иль дружбе плел венок, и дружество зевало
И сонные стихи впросонках величало.
Но долго ли меня лелеял Аполлон?
Душе наскучили парнасские забавы;
Не долго снились мне мечтанья муз и славы;
И, строгим опытом невольно пробужден,
Уснув меж розами, на тернах я проснулся,
Увидел, что еще не гения печать —
Охота смертная на рифмах лепетать,
Сравнив стихи твои с моими, улыбнулся:
И полно мне писать.

Пушкин